Из искры

До наших дней дошло крайне мало произведений поэта Александра Одоевского. Все дело в том, что он не любил переносить стихи на бумагу, держа их в уме. Лишь благодаря его верным друзьям мы можем прочесть пронзительные строчки его произведний.

SPB.AIF.RU вспоминает биографию бесстрашного декабриста, которого не сломили ни заточение в Петропавловской крепости, ни ссылка в Сибирь.

Долой самодержавие!

Александр Одоевский родился в старинной княжеской семье. Родители дали талантливому мальчику прекрасное домашнее образование. Сочинять стихи он начал очень рано, но никогда их не записывал. Эта странная привычка осталась у поэта на всю жизнь. Из-за нее мы практически не знакомы с творчеством Одоевского. Лишь близкие друзья, имевшие возможность постоянно общаться с молодым человеком, знали о его поэтическом таланте.

В 13 лет юношу определили на службу императору в должности канцелярского работника. Но статская служба не прельщала Одоевского. Он ушел в отставку и в 1821 году поступил на военную службу. Будучи уже офицером лейб-гвардии конного полка, он вступил в общество декабристов.

Этот неоднозначный, но мужественный поступок и предопределил будущую жизнь поэта. 14 декабря 1825 года Одоевский активно участвовал в восстании на Сенатской площади.

Напомним, декабристами называли участников российского оппозиционного движения, членов различных тайных обществ. В то время часть дворянства считала самодержавие и крепостное право губительными для дальнейшего развития России.

14 декабря в период междуцарствия вспыхнуло крупное восстание. Декабристы собрались на Сенатской площади возле Медного всадника. Этот гражданский протест был жестоко подавлен. По данным чиновников, в тот черный день погиб 1271 человек, по толпе восставших регулярные войска стреляли картечью.

Суд над декабристами был самым строгим. Пятеро были приговорены к смерти четвертованием, 31 – отсечением головы, 16 – к пожизненной ссылке на каторжные работы. Чуть позже император Николай I смягчил наказание почти для всех декабристов. Вместо четвертования пятерых самых отчаянных революционеров повесили. Ими были Пестель, Рылеев, Муравьев-Апостол, Бестужев-Рюмин и Каховский. Ужасный факт, трое из пятерых повешенных во время казни сорвались с петли и были повешены вторично. Этими несчастными были Муравьев-Апостол, Каховский и Рылеев.

В 1826 году начались высылки арестованных декабристов в Сибирь. Одним из них был и Александр Одоевский. После целого года в застенках Петропавловской крепости в кандалах его отправили по этапу. Поэт был приговорен к 12 годам каторги, а после ее окончания — должен был отправиться на вечное поселение в Сибирь.

Жизнь за гранью

Все ссыльные декабристами считали Одоевского своим певцом и глашатым. Его перу принадлежит негласный гимн декабристов, которых не сломили тяготы и невзгоды ссыльной жизни.

Наш скорбный труд не пропадет: Из искры возгорится пламя, И просвещенный наш народ Сберется под святое знамя! Мечи скуем мы из цепей
И пламя вновь зажжем свободы!
Она нагрянет на царей,
И радостно вздохнут народы!

1 февраля 1827 года Одоевского вместе с Нарышкиным и братьями Беляевыми отправили в Сибирь — в Читу. Там его поместили вместе с некоторыми другими декабристами в старом каземате. Заключенных ежедневно водили на работы: сначала копать ямы для сооружавшегося здания, а когда настало лето, зарывать овраг, находившийся в конце села. После наступления сибирских морозов их перевели в только что отстроенную тюрьму. Декабристы довольствовались ничтожным казенным содержанием, многие из них были истощены до крайней степени. Многих спасли жены, которые, не устрашившись лишений, отправились в Сибирь следом за своими мужьями. Бесстрашные женщины сумели создать более менее сносную обстановку для ссыльных каторжан. Вскоре от родных и друзей из столицы стали приходить книги и газеты на русском и иностранных языках. За стенами каземата началось усердное чтение и совместное обсуждение прочитанного. Для развлечения создавался хор любителей пения. Нашлись собственные музыканты, к числу которых принадлежал, между прочим, и Одоевский. Принимал Одоевский также живое участие и в небольшом религиозном обществе, отыскавшем себе приют в одном из уголков каземата.

Смерть отца

В 1837 году император смилостивился и сократил некоторым декабристам срок заточения. Одоевскому было разрешено перевестись рядовым на Кавказ. Здесь он сдружился с Лермонтовым и Огаревым. Немногие стихотворения поэта сохранились лишь благодаря этим верным друзьям. Они записывали за Александром Ивановичем.

На Кавказе Одоевский сдружился с Михаилом Лермонтовым. Фото: Public Domain

В 1839 году генерал Раевский предпринял экспедицию на берег Черного моря, с целью укрепления Лазаревского форта между Субаши и Сочи. В ней приняли участие почти все декабристы, отбывавшие наказание на Кавказе, а с ними и Одоевский, прикомандированный к полку линейных казаков. Видя удальство бравых вояк, Одоевский стал им подражать и некоторое время сам увлекался военным делом.

Летом того же года пришло известие о смерти его отца. Оно как громом поразило Одоевского. Поэт быстро изменился физически и духовно, обратившись из веселого, по-детски беспечного, в грустного и задумчивого. Раньше он любил общество, теперь целыми днями не выходил из палатки, говорил, что у него порвалась последняя связь с жизнью.

Поэт не раз подвергался опасности быть убитым, но сражен был не оружием, а местной лихорадкой. Умер он в Псезуане 15 августа 1839 года в присутствии своих читинских товарищей. Смерть Одоевского одинаково оплакивали как его близкие друзья-декабристы, так и офицеры с простыми солдатами.

Впрочем, все опасения оказались напрасными: ни гемофилией, ни другими тяжелыми наследственными заболеваниями Сашенька не страдал. Воспитывался он, по традиции того времени, дома, обучался всему: и чтению, и математике, и иностранным языкам. Возможно, ему и хотелось большей самостоятельности, но разразилась война с французами, отец вновь занялся ратным делом, а за 10-летним Сашей присматривали в оба глаза, боясь, что он удерет на войну.

Однако он, похоже, и не помышлял об этом. К армии его почему-то не тянуло. И в феврале 1815 года 12-летнего Александра Одоевского зачисляют на службу в Кабинет Его Императорского Величества канцеляристом, а спустя почти четыре года уже губернским секретарем. Однако гены отца сказались — сначала он стал вольноопределяющимся лейб-гвардейского конного полка, а потом и юнкером. А в 20-летнем возрасте он уже становится офицером.

Николай Бестужев, «Александр Одоевский», 1833 г.
Фото: ru.wikipedia.org

Время было интересное. Офицеры, освобождавшие Европу от французов, чувствовали себя очень стесненными в России. И мириться с этим не очень-то хотели. Вот и создавали тайные общества, целью которых было, ни много ни мало, переустройство политического строя страны. Не остался в стороне от вольнодумства и Одоевский-младший: его хорошими друзьями были Александр Бестужев-Марлинский и Константин Рылеев. У них в «Полярной звезде» Одоевский напечатал свои первые стихотворения.

А дальше было 14 декабря 1825 года. За два дня до этого на тайной сходке заговорщиков Одоевский был очень возбужден. Он потирал руки и приговаривал: «Умрем! Ах, как славно умрем!» Но не получилось. Когда граф Милорадович по приказанию императора Николая явился в казармы с тем, чтобы вести полк против возмутившихся войск, Одоевский уговаривал конногвардейцев не делать глупостей и не стрелять в братьев.

Но полк был приведен на Сенатскую площадь, а когда случилась заварушка и гвардейцы были рассеяны, Одоевский, мягко говоря, бежал. И спрятался то ли у тетки, то ли у друга-поэта. Но муж тетки заставил его пойти и сдаться спустя три дня петербургскому обер-полицмейстеру А. С. Шульгину. Словом, Александр Иванович явился с повинной…

Он был приговорен судом к 12 годам каторжных работ, но больше года отбыл наказание в Петропавловской крепости, а потом отцу удалось добиться сокращения срока до 8 лет. 20 марта 1827 года Одоевский был доставлен в Читинский острог. А. П. Боголюбов, «Отправление декабристов в ссылку в Финляндию», 1854 г.
Фото: artchive.ru

Именно здесь он прочитал на чудом попавшем к ним листке стихотворение Александра Сергеевича Пушкина «Во глубине сибирских руд». Но свои пламенные строки пришли к Одоевскому не сразу, своеобразный ответ гению русской поэзии он дал спустя полтора года, в декабре 1828-го, а закончил литературную огранку уже в январе 1829 года.

Струн вещих пламенные звуки
До слуха нашего дошли,
К мечам рванулись наши руки
И — лишь оковы обрели.

Но будь покоен, бард! — цепями,
Своей судьбой гордимся мы,
И за затворами тюрьмы
В душе смеемся над царями.

Наш скорбный труд не пропадет,
Из искры возгорится пламя,
И просвещенный наш народ
Сберется под святое знамя.

Мечи скуем мы из цепей
И пламя вновь зажжем свободы!
Она нагрянет на царей,
И радостно вздохнут народы!

По сравнению с пушкинскими строками это творение явно проигрывает, но одной строчке удалось стать бессмертной — «Из искры возгорится пламя». Именно Одоевскому, а не Владимиру Ильичу Ленину, как думают многие, принадлежат эти слова.

Впрочем, «В душе смеемся над царями» оказалось лишь метафорой. Не далее, как через четыре года не кто иной, как Александр Одоевский, написал Николаю I письмо о своем раскаянии с просьбою о прощении. Царь откликнулся не сразу, но в июле 1837 года Одоевский по высочайшему повелению определен рядовым в Кавказский отдельный корпус, зачислен в Нижегородский драгунский полк, причем ему разрешено от Казани следовать к месту назначения на почтовых с жандармом.

На Кавказе тоже в это время было несладко. Но чувствовал себя здесь Одоевский куда комфортнее, благо и климат здесь был гораздо мягче, и друзей новых приобрел — в частности, Михаила Юрьевича Лермонтова, с которым ему довелось служить в одном полку. Даже в Тифлис, на могилу своего кузена и преданного друга Грибоедова, декабристу Одоевскому разрешили съездить. Бюст А. И. Одоевского в Лазаревском
Фото: ru.wikipedia.org

Возможно, окажись жив Одоевский к 1841 году, он сумел бы отговорить горячего Лермонтова от дуэли с Мартыновым. Но поэт, подхвативший из рук Пушкина лиру, к тому времени был уже очень одинок. Ведь его старший товарищ Александр Одоевский 27 августа 1839 года скончался от малярии в ауле Псезуапе на Черноморском побережье (сейчас это поселок Лазаревское).

По большому счету, искре жизни Одоевского так и не суждено было стать пламенем…

Теги: декабристы, Александр Одоевский, стихотворения, поэты

Год назад меня приятно удивила короткометражка Михаила Сегала «Мир крепежа»:

И мало что зная заранее про его «Рассказы», я удивился еще раз, обнаружив, что «Мир крепежа» целиком вошел в полнометражный тетраптих, где новеллы с разным сюжетом и пересонажами скреплены нехитрой рамочной конструкцией. Некий писатель (в финале он оказывается еще и певцом, читает мораль, положенную на рэп) приносит в издательство рукопись сборника рассказов. Рукопись отбраковывают под предлогом, что рассказы — не то, что нужно сейчас, предпочитительнее крупная форма, роман. Но извлеченная из мусорной корзины пачка листов начинает ходить по редакции. Сначала девушка читает тот самый «Мир крепежа», отождествляя себя с героиней (и кстати, у нее над столом висит портрет Мерзликина, так что в качестве демонического организатора свадеб и прочих важных событий человеческой жизни он в ее воображении появляется неслучайно). Затем один из ее коллег знакомится с рассказом «Круговое движение».
«Круговое движение» — самая слабая из четырех частей «Рассказов», хотя именно она, судя по реакции публики, пользуется наибольшим успехом. Но это неудивительно — зритель клюет на то, что попроще. Новелла сделана в эстетике сатирического киножурнала «Фитиль», рассказывает о круговой поруке взяточничества: автомеханик делает липовое свидетельство о техосмотре, а полученную сумму отдает менту из ОВИРа, профессор университета принимает конверт, чтобы устроить ментовскую дочку, и передает врачу, оперирующему мать, и т.д. вплоть до условно-абстрактного президента в исполнении Игоря Угольникова (в какой-то момент возглавившего «Фитиль», так что именно его появление здесь исключительно уместно), который указывает некоему еще более условному губернатору на необходимость борьбы с коррупцией и дает ему возможность усидеть на посту в обмен на поддержку режима «стабильности», после чего суммы взяток на всех уровнях «порочного круга» вырастают еще на несколько тысяч — дура-публика ловит знакомые слова и с удовольствием покупается на подобную дешевку, где, на самом деле, нет никакой политической смелости, ни тем более смелости художественной, все очень плоско, тупо и предсказуемо, совсем не остроумно.
Намного более смелая в художественном отношении, если уж на то пошло, третья новелла, «Энергетический кризис». Ее героиня — старая библиотекарша из сельского района (новеллу читает уборщица в издательстве и ассоциирует себя с ней), заряжающаяся энергией от литературной классики. Менты с ее помощью ищут пропавшую школьницу. Вот это очень смешно, когда библиотекарша, впадая в транс, начинает говорить стихами, изрекая пушкинским слогом пророчества. Но след девушки теряется после того, как школьница в темном лесу для сугреву посмела развести костер из библиотечного томика Пушкина — старуха теряет всю свою силу и умирает, едва дочитав последние строчки «Евгения Онегина» и успев произнести приговор также пропавшей девочке: «Ей уже ничего не поможет». Пошловато, но прикольно. Следует ли, однако, воспринимать «Энергетический кризис» как пародию на интеллигентов или интеллигентский пафос Сегал в известной мере разделяет — я не знаю. Еще и поэтому самой спорной, противоречивой мне показалась четвертая часть «Рассказов».
«Возгорится пламя» — рассказ, героем которого воображает себя главный редактор издательства, принимавший решение по поводу писательской рукописи. Персонаж Константина Юшкевича в московской пробке знакомится с юной девушкой за рулем соседней машины. Между старым холостяком и девицей моментально проскакивает, как говорят в голливудских ромкомах, искра, из которой возгорается пламя бурной страсти и секса. Но вскоре герой понимает, что может с девицей только трахаться — она мало что знает не только про спорт, но и про историю, про литературу, Дзержинского считает писателем, про Ленина и Сталина слышала краем уха, и при этом уверена, что песня «Мурка» — шлягер какой-то модной, неизвестной ей группы, со смешными выдуманными словечками типа «губчека». На бабенку, которая не знает про Дзержинского, у редактора больше не встает, и он в отчаянии обращается к коллеге по издательству с предолжением побеседовать о Троцком.
Хочется думать, что персонаж Юшкевича придуман Сегалом как минимум с иронией, а не только с досады, что какая-то молодуха не дала режиссеру и он с обиды решил высмеять малообразованных, но подкованных по части секса дев. Но даже если так, все равно в истории «Возгорится пламя» есть принципиально раздражающий меня момент. Кем считает режиссер героя — не до конца понятно, но героиню-то он определенно видит и делает тупицей, а тупость ее почему-то связывает с возрастом, а отчасти и с полом. По поводу последнего пусть с Сегалом разбираются феминистки, а вот первое задевает и меня, не лично, поскольку по возрасту я ближе к Сегалу, чем к его героине, но тем не менее очень болезненно. Поскольку я убежден, что интеллект и возраст — категории, не связанные между собой вообще никак. И более того — умственные способности даже у очень одаренного человека с годами деградируют, сходят на нет, и механической накопление в памяти информации лишь частично эту деградацию компенсирует, тормозит, не останавливая; за всю жизнь человек не бывает умнее, чем в 15-17 лет, я точно знаю. Дурак же и скотина что в юности дурак, что к старости остается дураком и скотом, но старый дурак в любом случае намного отвратительнее молодого. Девица у Сегала, конечно, многого не знает в силу возраста, поскольку не застала каких-то реалий, но наверняка ей известно много такого (и отнюдь не только по части секса), что герой, опять же в силу возраста, пропустил, когда он был молодым, у него явно было меньше доступа к информации по очень многим областям знаний. Да и вообще всякий старпер должен быть благодарен по гроб жизни, что девица отчего-то на него повелась — симпатичная и небедная, не нуждающаяся в его деньгах (а он тоже, со своей стороны, не миллионер). Девушка при этом смотрит на него снизу вверх, постоянно поминает своего бывшего бойфренда-ровесника, с которым только и можно было трахаться, а новому ухажеру щебечет восторженно: «Ты со мной разговариваешь!»
«Возгорится пламя», возможно, совершенно независимо от воли режиссера, но неизбежно ассоциируется по сходству проблематики еще и с «Кококо» Смирновой. Сколько угодно можно Авдотья Андреевна задним числом говорить, что ее картина не притча о взамоотношениях народа с интеллигенцией, а драма о невозможности понять другого человека — это, простите, при всем моем к Смирновой почтении, полная хрень, потому что драмы о невозможности понять другого человека снимал Бергман (не только он, но как наиболее яркий образец), и обходился без социальных, интеллектуальных контрастов между героями, но исследовал универсальные коммуникативные возможности (или «невозможности»).Смирнова же — не Бергман, а Сегал и подавно, у Сегала к интеллектуальной (ну якобы, будем считать, что так, исходя из авторской позиции) пропасти добавляется еще и возрастной, поколенческий конфликт, и, для полного комплекта, он вписан в гендерный, сексуальный контекст — правда, снимается при этом разрыв социальный, герои «Возгорится пламя» принадлежат примерно к одному кругу, по крайней мере, по размерам доходов и уровню жизни, а также и по месту прописки, оба москвичи.
То есть даже при самом лучшем раскладе, при ироничности и самоироничности образа героя Константиша Юшкевича, высокомерие автора и режиссера, чисто интеллигентское, гнуснейшего сорта высокомерие по отношению к полуграмотной, на его взгляд, девице (Сегал еще и пеняет молодому поколению на потребительство — Дзержинского не знают, но знают, как купить машину в кредит) сильно портит картину, и то, чего ему почти удалось избежать в короткометражном «Мире крепежа», тетраптих в целом, особенно из-за второй и четвертой части, делает произведением с художественной точки зрения, мягко говоря, несовершенным.
Но дело еще и в том, что сам режиссерский метод Сегала кажется мне не вполне художественным. «Рассказы» и по специфике сюжетов напоминают тот тип литературы, которую я с интересом и не без удовольствия читаю, но не воспринимаю как художественную прозу, а только как беллетризованную публицистику — например, Дмитрия Быкова (у него, между прочим, есть рассказик «Экзорцист-2006», по концепции и сюжетно во многом сходный с «Энергетическим кризисом» Сегала). Я не знаю, как можно охарактеризовать кинематографический аналог беллетризованной публицистики, «Рассказы» я тоже смотрел с интересом и не без удовольствия, но это, при всем при том, не художественное кино, а нечто другое. В отличие, например, от предыдущего полного метра Сегала «Франц+Полина», который, на мой вкус, был даже чересчур «художественным», оттого нудноватым и претенциозным. «Рассказы» увлекательные и формально непретенциозные, их скорее можно упрекнуть в примитивизме, ну или как минимум в популизме. В каком-то смысле от «Франца+Полины» они отличаются выгодно. Но их плоский морализм, дохленький и банальный сатирический запал, прежде всего в новелле «Круговое движение», интеллигентский пафос (а это уже прежде всего в «Возгорится пламя») больше пришлись бы ко двору в упомянутом уже «Фитиле» или в детском его юмористическом аналоге «Ералаше», чем в т.н. «большом кино». Режиссерские приемы, уместные и органичные в клипе, в коротком метре, а пуще того на театральной сцене, здесь оказываются слишком искусственными, надуманными, натужными (когда, скажем, при передаче взятки в кабинке туалета военкомата конверт падает в унитаз, а затем офицер сушит купюры на подоконнике и нюхает за столом — пахнут ли деньги). И я бы на месте редакторов издательства, пожалуй, и в самом деле возвернул автору его сборник, примерно с той же формулировкой — сейчас что-то большее требуется, в следующий раз приносите роман.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *